Глава 4

Письмо под чужой крышей

Утро у усадьбы Василия не принесло птичьего пения. Под каменным фасадом и тёмной деревянной крышей старуха накрыла им простой завтрак: хлеб, что-то горячее, родниковую воду. Над Дубровником стояла всё та же глухая тишина, будто лес вокруг деревни не проснулся, а лишь глубже втянул в себя дыхание.

Халкнор ел мало. Он долго вглядывался в морщинистое лицо хозяйки, в мутные глаза, в руки, сложенные на фартуке, и наконец толкнул Ульфа локтем. Бард понял без слов. Он заговорил легко, почти лениво: похвалил сон под чужой крышей, спросил о молодости, о ручье, о воде, о прежних хозяевах и о самом доме. Старуха отвечала просто. Воду здесь всегда брали у ручья. Родник был испокон веков. Фон Хольцы жили в усадьбе давно. Старый фон Хольц умер, а когда именно — поди теперь вспомни.

Пока Ульф удерживал её разговором, Сора отошла так, чтобы старуха не видела её даже краем глаза, и прислушалась к невидимому плетению вокруг. Магия в Дубровнике отзывалась отовсюду: от оберегов, от земли, от самого воздуха, где слишком долго копилась чужая воля. Но в старой женщине теплилась лишь слабая человеческая искра. Никакой ведьминой породы, никакой спрятанной силы. Сора едва заметно мотнула головой. Перед ними была просто старуха.

Шёл восемнадцатый день. Бал у Страда остался в прошлой ночи, с семнадцатого на восемнадцатое, но после него каждое решение стало тяжелее, будто в воздухе осела невидимая гарь. Ульф достал письмо, которое носил в сумке с вечера, развернул лист и замер.

Текст изменился.

«Дорогой Ульф. Ты принял правильное решение, что не отправился ко мне в замок. Надеюсь, вы выспались и полны сил. Василий фон Хольц — это моя личина. Прошу не распространяться об этом. Коль уж вы узнали девушку в подвале, её тоже трогать не стоит».

Сора коснулась барда за плечо. Ульф повернулся к ней со стеклянными глазами и машинально прижал письмо к груди. — Не отдаю, — тихо сказал он, и спорить сразу расхотелось.

Халкнору хватило одного взгляда на его лицо. — Поджог отменяется.

Сора так же сухо подвела итог: девушку не спасают. На миг никто не сказал ни слова. Где-то под домом, за камнем и деревом, оставалась живая девушка со следами укусов на шее. Каждый услышал эту тишину по-своему. Но обратно никто не пошёл.

Теперь внезапное появление Страда в Валлаки объяснялось слишком просто: туда ведь захаживал и Василий. Отряд отошёл за пределы деревни, и только там Сора спросила, можно ли предупредить Ван Рихтена, чтобы тот не трогал вампиров возле Дубровника. Ульф оглянулся на усадьбу. Если Страд мог менять письмо у него в сумке, о границах его слуха и власти лучше было не думать. Сказать охотнику правду о Василии значило почти наверняка привести его сюда. Сказать слишком мало — оставить идти вслепую.

Они спорили уже не о сути, а о словах, потому что слова теперь могли стоить жизни. Запрет Страда касался личины Василия, и Сора предложила обойти его намёком: Василий опаснее, чем кажется. Ульф возразил, что для Ван Рихтена это станет не предостережением, а приманкой. В итоге остановились на самом осторожном: они были в Дубровнике, всё осмотрели, нашли старые следы вампира, но тот покинул это место. Не больше.

Сора вспомнила, что старуха отправляла кого-то к ручью. Гарэн велел говорить тише. Халкнор предложил сначала проверить ручей, а если там ничего не найдётся — идти к Винному Волшебнику. Винный Волшебник был им должен.

След к ручью

К ручью вела узкая лесная тропа, стиснутая деревьями так плотно, что идти приходилось цепочкой. Халкнор принял волчий облик и двинулся первым, почти касаясь мордой земли. За ним шёл Ульф, потом Гарэн; Сора замыкала шествие. Впереди уже ворчала вода, ещё скрытая за стволами.

Следов на тропе хватало. Сюда ходили часто — за водой, по нужде, по деревенской привычке, — и запахи ложились один на другой, перебивая нужный. Но чем ближе становился ручей, тем внимательнее Гарэн всматривался в траву и корни. Наконец он остановился и указал в сторону. Там не было дороги, только слабое направление: несколько примятых стеблей, неровная полоса мха, будто кто-то проходил редко и старался не оставить за собой следа.

Халкнор свернул первым. Волк втянул воздух, замер, затем коротко и тихо завыл — не тревожно, а уверенно. Нашёл. И двинулся дальше.

Через несколько минут деревья расступились. Перед ними открылась небольшая поляна у ручья. Слева по камням шумела вода. Справа в невысоком холме чернела пасть пещеры — слишком ровная, слишком явная, чтобы принять её за обычную тень. Оттуда тянуло сыростью, холодом и старым тленом. Сора почувствовала, как холод скользнул по чешуе, будто кто-то провёл по ней мокрыми пальцами.

Возле поваленного дерева лежал небольшой мешок. Чуть дальше, у камня, кто-то аккуратно сложил хворост для костра, но огня так и не развёл. Поляна казалась не заброшенной, а прерванной: человек пришёл сюда с делом и почему-то не успел его закончить.

Сора присела и раскрыла мешок. Внутри лежали верёвка, свёрнутые перчатки, пустая бутылка из-под воды, огниво и небольшая записка.

Бумага была сухой, не размокшей и не истрёпанной. Её написали недавно, сложили один или два раза, а потом, возможно, снова разворачивали. Почерк был аккуратный, женский.

«Он пьёт меня, но я не умираю. Я тень себя».

Некоторое время никто не говорил. Шум ручья за спиной стал слишком громким.

Халкнор обнюхал вещи.

— Пахнет женщиной.

Гарэн осторожно взял перчатки, осмотрел их, не торопясь.

— Похоже, тоже женские.

Ульф смотрел не на пещеру, а на записку, на плавные линии букв, словно между ними могло скрываться больше, чем в самих словах.

— Возможно, какая-то девушка приходит сюда утолять жажду своего господина.

Халкнор мрачно повернул волчью морду к тёмному входу.

— Возможно, девушка в подвале — не пропавшая. А эти вещи — её.

— Или в пещере кто-то другой, — добавил Гарэн.

Этого оказалось достаточно. Халкнор больше не стал ждать. Волчьи лапы ступили на камень у входа, и холодная темнота приняла его первым.

Сырая пасть

Сора пустила вперёд светящийся шар. Бледный огонёк медленно поплыл под низкими сводами, вытаскивая из темноты мокрые стены, сырой каменный пол и узкие провалы наверху — такие тесные, что человек не пролез бы, но холод тянул из них ровной струёй.

Пещера оказалась неглубокой.

Халкнор шёл вдоль стены зверем: боком, почти бесшумно, с низким рычанием в груди. За ним вошёл Гарэн. Сора держала пламя наготове и не отпускала его с пальцев.

В глубине, на голом камне, лежало человекоподобное существо в плаще. Оно не проснулось сразу — даже когда волк подобрался почти вплотную. Тогда Халкнор метнулся и сомкнул челюсти на его ноге.

Тварь поднялась одним резким, невозможным движением.

Под плащом угадывалось человеческое тело, но человеческого в нём уже не осталось. Существо схватило Халкнора за шкирку и впилось взглядом прямо в волчьи глаза.

— Халкнор, сопротивляйся! — крикнул Гарэн.

Сора ворвалась следом. Огонь сорвался с её рук резкими вспышками и один за другим ударил в мертвеца. Плащ вспыхнул. Существо сбросило его, и дрожащий свет открыл серую плоть — почти голую, туго обтянутую на костях, как мокрая кожа на палках.

Ульф подбежал ближе. Его голос ударил в каменные стены, раскатился под сводом и заполнил тесную пещеру. Он звал Гарэна держаться, искать храбрость не в стали и не в чужой помощи, а в себе.

Но Халкнор уже обернулся.

На миг в волчьих глазах не осталось ни Халкнора, ни памяти, ни узнавания. Только голод — чужой, холодный, вбитый под рёбра, как крюк. Кровь стекала по морде зверя, оскал расползался всё шире, и Гарэн вдруг стал для него не другом, не союзником, не живым человеком рядом в темноте.

Добычей.

Волк бросился.

Гарэн принял удар и устоял, хотя когти и тяжесть звериного тела выбили из него дыхание. Он не ударил Халкнора всерьёз — только оттолкнул и рванулся к мертвецу.

— Держись, Халкнор. Сейчас отпустит.

Он бил по ногам твари не ради боли, а ради власти, которую она держала. Сталь врубалась в сухожилия, серое мясо лопалось, чернело, горело там, где клинок касался мёртвой плоти. Но существо почти не чувствовало ударов. Оно стояло перекошенное, с почти отсечённой ногой, и в этой неподвижности было больше угрозы, чем в рывке живого врага.

Потом тварь раскрыла пасть.

Вместо человеческих зубов внутри теснились мелкие острые клыки.

Гарэн успел ударить ещё раз, почти разрубив её, но мертвец не упал. Он схватил воина за шею и поднял над камнем, как куклу. Из раскрытого рта потянуло не зловонием — пустотой.

Гарэн захрипел. Воздух исчез. Мысли стали вязкими, будто их вычерпывали из черепа вместе с теплом. Не кровь уходила из него к этой серой пасти, а что-то глубже: сила, память, сама способность быть живым. Пещера поплыла. Голос Ульфа отдалился. Лицо твари заслонило всё.

Сора не дала ей допить.

Три огненных луча ударили мертвецу в голову. Пламя прожгло череп, лицо, грудь. Существо вздрогнуло, будто впервые поняло, что может умереть, и осыпалось чёрным пеплом. Хватка на горле Гарэна исчезла.

Он рухнул на камни.

Халкнор моргнул.

Чужая воля ушла не сразу. Она отступала грязной волной, оставляя вкус крови и невозможное воспоминание: Гарэн перед ним не человек, а мясо; тёплая шея; желание вцепиться глубже. Волк попятился, мотнул головой, будто мог стряхнуть это видение вместе с кровью на морде. Когда к нему вернулось собственное сознание, в глазах остались ужас и стыд — острый, почти человеческий даже в зверином облике.

Гарэн сел прямо на мокрые камни. Пещера качалась перед глазами. В горле остался холод чужих пальцев, в груди — липкое знание того, как близко серая пасть подобралась к его жизни.

Сора достала зелье и влила ему в рот.

— Спасибо, Сора, — хрипло выдохнул он.

Потом он посмотрел на Халкнора.

— Прости, если задел. Я думал, это поможет.

Халкнор тяжело выдохнул. В этом выдохе было больше усталости, чем рычания.

— Помогло. Но ощущение мерзкое.

Сора осмотрела пещеру. Простое каменное логово. Старые кости животных и людей валялись вперемешку, а среди них лежали более свежие останки, на которых ещё держалась разлагающаяся плоть. Там, где спала тварь, не было ни тайника, ни письма, ни следа пленницы — только голый камень.

И только теперь до них дошло, насколько ловко их привёл сюда ложный след.

— Чёрт, — пробормотала Сора. — Не письмо от Страда.

Руны в дыму

Ульф вышел из пещеры к сложенному костру, проверил поленья и криво усмехнулся: не осина. Потом бросил в огонь короткую записку о том, что вампир у Дубровника уничтожен. Пламя съело бумагу, пепел взлетел в сырой воздух, а над костром проступили руны, будто ожоги на дыму. Ответ Ван Рихтена пришёл быстро: весть добрая; сам охотник этой ночью убил вампира в Барове. И вместе с ним — священника, потому что тот сопротивлялся и отказался от отречения.

Ульф замер у огня. Влажные ветки потрескивали так громко, словно лес на несколько мгновений лишился иных звуков. Когда он вернулся к остальным и передал слова почти дословно, Гарэн опустил голову. Священник из Барова был частью их дороги, пусть недолгой; теперь и эта связь оборвалась, как слишком многое в Баровии. Воин закрыл глаза и почти беззвучно произнёс несколько слов молитвы. Ульф ничего не добавил — только смотрел на гаснущие знаки, будто надеялся прочесть между ними то, чего Ван Рихтен не написал.

Он всё же успел спросить об Эсмеральде. Охотник ответил, что не встречал её; по его сведениям, она должна быть в Равенлофте. Это имя легло между ними тяжелее дыма. После пещеры, костей и мёртвого отродья мысль о замке Страда звучала не как направление, а как отсроченный приговор.

Халкнор тем временем снова обнюхивал мешок у дерева. Запах нежити на вещах почти выветрился; их принёс живой человек, и этот человеческий след друид уже узнавал. Это были вещи девушки из подвала. Ульф медленно посмотрел на мешок, на костёр, на чёрную пасть пещеры: значит, она пыталась сбежать. Или, как ответил Халкнор, её поймали и вернули. Всё слишком аккуратно сходилось: логово, брошенные вещи, мёртвый вампир, след, который должен был привести охотников именно сюда.

— Василий использовал эту тварь как прикрытие, — сказал Ульф. — Кто начнёт искать вампира по следам, найдёт логово. Уничтожит чудовище и решит, что дело сделано.

Гарэн крепче сжал рукоять меча. Вампир у Дубровника был слишком удобным ответом на слишком страшный вопрос. Халкнор мотнул мордой в сторону найденной записки: если девушка писала её сама, её пили не один раз. Возможно, она сначала ещё могла ходить, могла попытаться убежать, а потом её заперли глубже и надёжнее. Гарэн мрачно заметил, что теперь им стоит ждать ещё одного послания от Страда: они убили одну из его игрушек. Халкнор только буркнул, что ему плевать.

Ульф задержался у тлеющего костра, всё ещё думая о ложном логове. Пещерная тварь не казалась случайной: слишком многое в ней было оставлено напоказ. Голодной она не выглядела — Гарэн ещё помнил мертвецкую хватку на шее, а Халкнор напомнил о костях, звериных и человеческих, старых и свежих. Потом друид добавил тише, что сам чувствовал голод. Гарэн поднял на него взгляд: чей голод — вампирский или его собственный? Халкнор спокойно ответил, что им никто не управлял; он просто хотел съесть Гарэна. На этом разговор оборвался. Никто не стал превращать это в шутку там, где от неё всё равно пахло кровью.

Последнее послание Ульф составил для Эсмеральды осторожно, будто каждое слово могло попасть в чужие руки: без подозрений, без имён, без признаний — только вопрос, как она и что намерена делать. Ответ был короток: встретятся через пять дней в Валлаки; такими сообщениями нужно пользоваться аккуратнее; быть бдительными. Для остальных руны оставались лишь огненными чертами в дыму, смысл которых знал один Ульф. Халкнор попытался скрыть следы уничтоженного отродья, но скрывать было почти нечего: тварь рассыпалась в пепел, не оставив ни кольца, ни зубов, ни имени. Гарэн прошёл вдоль стен, выискивая царапины, послания, следы прежней человеческой жизни. Камень молчал. Это была просто пещера — сырая, пустая и сытая чужими костями.

Вода и подвал под корнями

В мерзкой пещере они не задержались. Дубровник был близко, Винный Волшебник — далеко, а леса Баровии к ночи не сулили ничего доброго. Отряд вернулся к ручью; вода в нём была холодной, чистой, почти неуместно свежей после сырого камня, пепла и костей.

В деревне уже начиналось вялое дневное движение. Люди выходили из домов, немая торговка раскладывала плетёные амулеты, Габриэль нёс к дому охапку хвороста. По дороге Ульф попросил Сору взглянуть на письмо Страда: нельзя ли ответить по оставленному следу. Едва конверт оказался у неё в руке, кожа сперва потеплела, потом жар стал настойчивым. Это был не остаток чар, а живая нить, натянутая к тому, кто писал.

Сора с опасным интересом предложила послать по этой нити насмешку. Ульф сразу забрал письмо обратно: проверка оставалась проверкой, а не поводом тянуть Страда за рукав. Конверт вернулся к барду, и отряд свернул к старой домоправительнице, знавшей усадьбу Василия лучше прочих.

Её нашли в огороде, среди сырой земли и брюквы. Халкнор опустился рядом, принялся вырывать сорняки и будто между делом спросил о ведьме, что могла появляться в этих местах. Старуха насторожилась. Баба Лысага, сказала она, в деревне не жила, но бывала; о такой твари лучше говорить тише. В молодости старуха видела, как та летала высоко над деревьями, а слухи о младенцах знала только те, какие в Баровии передают шёпотом.

О пропавшей невесте Штефана старуха говорила уже без охоты и с настоящей жалостью. Помолвка была несколько недель назад, девушка исчезла около двух недель назад. Может, ушла к ручью — за грибами или по иной нужде, туда, куда лучше не ходить. У ручья люди порой пропадали, хотя Дубровник привык называть себя тихим местом.

О доме Василия она знала больше. По приказу барина присматривала за усадьбой, держала ключи от дома, кухни, спальни и ещё нескольких комнат, но в подвал не спускалась. Иногда Василий велел готовить угощение к своим вечерам; вино у него было всегда, хотя повозки из Винного Волшебника давно перестали заезжать в деревню. Халкнор, сидевший прямо на земле, прикрыл глаза, будто слушал не её, а корни под огородом. Потом тихо сказал, что деревья чувствуют девушку ниже земли: живую, в большом помещении, похожем на подвал.

Старуха не сразу поняла, к чему он ведёт. Халкнор осторожно связал это с винным погребом Василия: может, девушку послали за вином, может, она спряталась, может, её заперли по ошибке. Старуха заступилась за Штефана, но мысль о погребе уже вцепилась крепко. Она сказала, что спросит барина, когда тот вернётся. Или его помощника — мрачного сумеречного эльфа, приехавшего утром верхом и, кажется, сейчас находившегося в доме. Гарэн нахмурился и наконец произнёс имя: Рахадин.

После этого дорога к усадьбе Василия стала короче и тяжелее. Под её полами мог быть подвал, в подвале — живая девушка, а наверху — сумеречный эльф Страда. И письмо, всё ещё лежавшее у Ульфа, теперь читалось иначе: уже не прихоть далёкого владыки, а приглашение в Равенлофт, оставленное под чужой крышей. Василий фон Хольц больше не выглядел деревенским дворянином со странными привычками. Маска сползла, и под ней проступило лицо Страда.

Письмо из Равенлофта

В кабинете, где прошлым вечером сидел Василий фон Хольц, теперь ждал не хозяин дома.

У стола стоял эльф в кожаном доспехе. Сабля висела у него на боку так естественно, будто была частью осанки. В комнате было тихо, слишком тихо для чужого дома, под полами которого они уже нашли следы чужой воли.

— День добрый, господин, — первым произнёс Халкнор.

Эльф ответил учтиво, но взгляд его почти сразу остановился на Гарэне. В нём не было ни вопроса, ни угрозы: скорее спокойная проверка, помнит ли человек, с кем имеет дело.

Гарэн вспомнил.

Рахадин.

Имя легло на память тяжело, как холодная ладонь на плечо. Слуга Страда не стал тратить время на любезности. Он прибыл по поручению господина и передал послание: через четыре или пять дней их будут ждать у Восточных ворот. Там подадут карету. Она доставит их дальше.

Сора приняла письмо.

Бумага была дорогой, чернила — ровными и уверенными. В строках не было суеты. Каждого из них называли по имени: Гарэна, Сору, Ульфа, Халкнора. Граф писал, что они оказались примечательными: достаточно сильными, живучими и упорными, чтобы заслужить его внимание. В этих словах не было тепла и почти не было похвалы. Скорее признание охотника, заметившего достойную добычу.

Их приглашали на ужин в замок Равенлофт.

Сора дочитала, сложила письмо и прижала к груди.

— Значит, шанс вернуться всё-таки есть, — сказала она.

Фраза прозвучала легко, почти насмешливо, но в комнате от этого не стало свободнее.

Гарэн спросил, ждут ли от гостей особого вида. Они были странниками с дороги, а не придворными.

— Таких распоряжений не было, — ответил Рахадин.

Сора снова провела рукой над письмом — медленно, вдоль строк, будто могла нащупать скрытое плетение между чернилами и бумагой. Ничего. Ни ловушки, ни заклятия, ни шёпота. Только письмо. Хорошая бумага, ровный почерк и приглашение, от которого становилось холоднее, чем от любой магии.

— Что за повод? — спросил Гарэн. — Собрание? Торжество? Или личная встреча?

— Личная встреча вас и моего господина.

Так это и прозвучало: не как просьба, не как честь, не как возможность. Как назначенный срок.

Рахадин объяснил, что до ворот путь займёт около пяти дней, хотя в Баровии день-другой легко мог потеряться или прибавиться сам собой. Точной даты не требовалось. Их будут ждать.

— Желаю вам удачи, — произнёс он. — И дожить. Будьте аккуратны и бдительны.

Гарэн спросил, есть ли на дороге опасность, о которой им следует знать заранее.

— Баровия неспокойна, — ответил Рахадин. — Именно поэтому мой господин решил поговорить с теми, кто уже показал себя.

Перед уходом Гарэн задержал взгляд на его сабле.

— Может быть, когда-нибудь мы скрестим мечи? Не как враги. Для упражнения. Я вижу, вы могучий воин.

— Я скорее скромный слуга, чем могучий воин.

— Давно служите?

— Пятьсот лет.

Гарэн принял это без смеха и без удивления, только с живым интересом воина.

— Тогда вы могли бы научить меня многому.

Рахадин посмотрел на него чуть дольше прежнего.

— Я подумаю.

Они спросили, дозволено ли им остаться под этой крышей до утра. Рахадин ответил, что Василия, насколько ему известно, здесь нет, а чужим домом он распоряжаться не станет. Затем извинился с той же безупречной вежливостью, с какой вошёл в их день, вышел из дома, сел на чёрную лошадь и уехал.

После его отъезда тишина осталась.

Дом снова сделался домом Василия фон Хольца: стены, стол, кабинет, чужая крыша. Но теперь всё в нём казалось расставленным слишком точно. Слишком чисто. Слишком терпеливо. В каждой вещи чувствовалась рука того, кто мог позволить себе ждать.

Ульф попросил у Соры письмо и достал другое, то, что уже носил при себе. Он разложил оба послания рядом и сравнил строки.

Почерк совпадал.

Та же рука. Та же уверенность. Та же власть в каждом изгибе букв.

Это писал Страд.

Сора молча забрала письмо обратно и спрятала у груди, словно там оно было не безопаснее, а просто принадлежало ей до назначенного часа.

Отказа в письме не было, потому что отказа не предполагалось. Карета у ворот, пять дней пути, ужин в Равенлофте — всё это уже стояло впереди, как камни на дороге. Можно было задержаться, свернуть, попытаться выиграть время, но приглашение всё равно шло рядом с ними. Не просьба графа. Его воля.

Они ушли из дома и нашли на улице укромное место, достаточно тихое, чтобы переждать ночь. Ульф вывел руны, и воздух вокруг отряда помутнел, собрался в купол: снаружи матовый, изнутри прозрачный. Внутри стало тепло, сухо и почти терпимо — насколько в Баровии вообще могло быть терпимо под небом.

Гарэн спросил о знаках, и Ульф коротко ответил, что это древний язык разговора с миром — возможно, с самим плетением. Кто-то придумал его задолго до него и до тех, кто рассказывал ему эти истории.

К рассвету они были готовы.

Первые бледные лучи только начали размывать туман, когда Ульф поднялся.

— Выдвигаемся с рассветом.

Гарэн уже стоял на ногах. Халкнор коротко буркнул, что пора.

Отряд двинулся дальше — с письмом Страда у груди Соры и Равенлофтом впереди. Василий фон Хольц остался позади вместе со своей усадьбой, вином, вечерами и вежливой деревенской маской. Теперь они знали, кто смотрел на них из-под неё.

Лозы в тумане

К вечеру дорога вывела их к виноградникам. Низкий туман цеплялся за сапоги и мёртвые плети лоз; впереди из серости проступал крепкий забор, а за ним — ряды винограда и каменное здание винодельни. У дерева слева от дороги их уже ждали: человек в капюшоне беззвучно поманил отряд к себе.

Он назвался Девианом Мартиковым, управителем «Винного Волшебника», и сразу перешёл к делу: винодельню захватили проклятые друиды. Халкнор заметил, что сам он тоже друид; Гарэн сухо бросил, что этот — хороший. Девиан долго всматривался в полуорка и наконец признал: в нём есть что-то своё. Его жена, дети и брат прятались в ближайшем перелеске. Когда Халкнор передал привет от сына, лицо управителя застыло.
— Жив ещё, значит? — коротко сказал он, но семейную ссору отложил.

План Мартикова был прост: отряд входит спереди и отвлекает захватчиков, а Девиан, Вига и Мартин обходят дом и ударяют с тыла. Гарэн спросил, чем они собираются воевать. Халкнор ответил за управителя:
— В ворона превратишься.
Девиан осёкся, отрицать не стал и только пообещал поговорить об этом позже. Сора уточнила, выдержит ли винодельня огонь. Управитель резко качнул головой: огня не надо.

Ульф выбрал иной способ. Он тихо запел старые имена и старые уловки — о тропах, по которым коварные боги проходили между чужими взглядами, оставляя за собой только слух и тень. Скальд обошёл спутников кругом, и их фигуры одна за другой истаяли в сером воздухе. Девиан указал направление, разбежался, раскинул руки — человеческая тень смялась, вытянулась, покрылась перьями. Ворон низко скользнул над травой и ушёл к винодельне.

Отряд двинулся следом сквозь влажные лозы. Ряды винограда стояли вокруг, но часть плетей лежала сухой и мёртвой, будто из земли вытянули последнюю кровь. Ветер тянул от дома им навстречу, скрывая запах, однако раскисшая земля и железо Гарэна не позволяли пройти совсем бесшумно.

У стойла забеспокоились три тяговые лошади. Халкнор приглушил их страх, но тяжёлое фырканье всё равно донеслось до дома. Скрипнула дверь. На крыльцо высунулась маленькая уродливая фигура, вся в ветках, с крючковатым носом. На балконе второго этажа появился ещё один захватчик с посохом и стал шарить взглядом по серым лозам. В это мгновение невидимость перестала быть главным оружием: из тумана на них рванули волки Халкнора.

Кровь в винограднике

Кровь в винограднике

Виноградник встал на сторону захватчиков. Сухие плети цеплялись за сапоги, ломались под ногами, ложились поперёк рядов мёртвыми змеями. Из серой путаницы лоз вырвались волки Халкнора и бросились на первого друида так быстро, что тот не успел ни крикнуть, ни поднять посох. Его сбили в грязь; клыки сомкнулись на горле.

На балконе второго этажа второй враг отпрянул к перилам и вскинул руку.

Ответ пришёл из земли.

Хриплые слова прорезали туман. Мёртвые лозы зашевелились, поползли одна к другой; корни вырвались из мокрой почвы, старые пни выгнулись, будто в них снова вдули жизнь — злую, чужую, не знавшую ни сока, ни солнца. Перед отрядом поднялись грубые человеческие силуэты, скрученные из веток, плетей и обломков коры. Лиц у них не было; только сучья тянулись вперёд, как пальцы утопленников.

Из дома выскочил ещё один друид. Он увидел стаю и направил заклятие на волков. Ожившие заросли двинулись туда же, ломко переставляя корни. Стая приняла удар первой. Один волк исчез в хрусте ветвей, второго смяло и разорвало в спутанной массе лоз.

Халкнор дёрнулся, будто боль прошла через него самого. На его лице на миг проступила не ярость, а глухая мука хозяина, который слишком поздно отозвал верных зверей из пасти чужой земли. Потом полуорк сжал зубы и поднял взгляд на друидов.

Гарэн уже шёл сквозь мёртвую поросль. Деревянные твари трещали под его ударами и снова становились тем, чем были: сухими ветками, гнилой корой, мусором у ног. Лозы липли к сапогам, лезли под броню, царапали кожу в сочленениях, пытались удержать его и стащить в грязь. Воин отрывал их от себя вместе с кровью и двигался дальше — к маленькой фигуре в лохмотьях, шептавшей новые слова.

Сора ударила по балкону огнём.

Пламя вспыхнуло на рваной одежде друида, лизнуло плечи, подожгло нелепую шляпу. Тот завизжал и заметался у перил. Снизу бой уже расползался по двору, но чародейка не дала ему снова спокойно поднять руку.

Со стороны леса подошли ещё двое захватчиков. Они рассчитывали ударить в спины, но там их встретила чёрная стая Мартиковых. Вороны сорвались с ветвей и крыш, били в лица, рвали пальцы, выклёвывали глаза. Чёрные крылья метались в тумане, как обрывки ночи. Без уговора с Девианом этот фланг остался бы открытым.

Ульф выхватил короткий серебряный меч. Против оживших кустов серебро было не лучше простой стали, но клинок всё равно находил путь через сухие плети. Скальд прорубился сквозь одну древесную тварь, отступил от другой, снова шагнул вперёд — и та осыпалась к его ногам ворохом сучьев.

Друиды пытались удержать двор: огонь ударил в доспех Гарэна, металл неприятно нагрелся, лозы снова вцепились в ноги. Но порядок захватчиков уже рушился. Балкон горел. Вороны за домом терзали тех, кто пришёл из леса. Волки, погибнув, всё же купили отряду первые драгоценные мгновения.

Гарэн стряхнул с себя очередную петлю лозы и вышел прямо на друида. Тот был ниже человека, почти в полтора раза меньше самого воина, весь в ветках, грязи и рваных лохмотьях. На мгновение между ними остались только дыхание, дым и мокрая земля.

Потом Гарэн ударил.

Голова друида отлетела в виноградные плети. Тело рухнуло в грязь, и воин оттолкнул его ногой, уже разворачиваясь к следующей угрозе.

Сора подошла ближе. Последний друид на балконе, всё ещё объятый огнём, не успел ни спрыгнуть, ни снова поднять руку. Пламя сомкнулось вокруг него, и он рухнул за перила, оставив на камне чёрный след. За домом вороны доклёвывали тех, кто пытался обойти винодельню с тыла.

На «Винный Волшебник» вернулась тишина.

Не мирная — короткая, хриплая, пахнущая дымом, мокрой корой и кровью. Лошади в стойле ещё фыркали и били копытами. Среди лоз лежали обломки оживших кустов, тела друидов и два волка, уже не похожие на магию, которая их создала. Несколько мгновений никто не говорил. Даже вороны притихли на крыше и заборе, будто ждали, не шевельнётся ли снова мёртвая земля.

Потом Гарэн наклонился к обезглавленному друиду и обыскал его лохмотья. Среди грязных тряпок нашлась небольшая записка — не на бумаге, а на тонком волокне, похожем на кусок коры. Чужие знаки тянулись по ней кривыми линиями.

— Тут какие-то каракули, — сказал Гарэн.

Халкнор взял кору осторожно, двумя пальцами, словно она могла ожить так же, как виноградник. Он долго смотрел на резкие нечеловеческие знаки, потом нахмурился. Смысл проступал медленно, но язык был ему знаком достаточно, чтобы холод от написанного дошёл раньше слов.

Это был приказ.

Друидам велели сорвать поставки вина по Баровии: перехватывать повозки, не дать бочкам дойти до городов и ударить по самой винодельне. В тексте упоминались проклятые твари, Холм Блова и ещё одно название, от которого будто стало холоднее.

Зимняя Щепка.

— Зимняя Щепка? — переспросила Сора.

Халкнор повторил это вслух, примеряя на слух, как имя живого врага.

Гарэн связал Холм Блова с холмами неподалёку, но сейчас никто не собирался уходить туда вслепую. Винодельня ещё дымилась после боя, мёртвые лозы лежали под ногами, а хозяева должны были вернуться и увидеть, что их дом хотя бы на время снова принадлежит им.

Они остались ждать Мартиковых.

Кровь на клюве и самоцветы винодела

Девиан вернулся уже человеком, стирая с губ тёмную кровь, оставшуюся там, где мгновение назад был вороньий клюв. Он оглядел двор: мёртвые лозы, развороченную землю, разрубленные и обугленные кусты. Удовлетворения на его лице почти не было.

— Неплохо управились.

— Всего лишь кусты, — буркнул Гарэн.

Хозяин винодельни спорить не стал. Он отправил Вигу проверить дом с заднего хода, прежде чем звать остальных. Через несколько минут из окна второго этажа вырвался ворон, а следом вышел человек и сообщил, что в подвале прятался ещё один враг. Его застали у бочек: то ли он портил вино, то ли собирался отравить. Разбираться не стали — убили на месте. Ульф мрачно заметил, что теперь придётся проверять и остальные бочки. Девиан кивнул.

Когда опасность внутри стихла, он велел позвать детей, Стефанию и остальных своих, а гостей пригласил в дом. В комнатах всё ещё пахло сыростью, дымом и разлитым вином. Девиан налил им по бокалам, но разговор начался не с благодарностей. Халкнор спросил, понимает ли хозяин, почему приказы друидов оказались именно здесь. Девиан сперва назвал Бабу Лысагу, однако полуорк напомнил о другом следе: Тихая Усадьба, дурное вино соседей, нападения на повозки и Кирилл.

— Кирилл больше не помешает, — коротко сказала Сора.

— Что с ним?

— Убежал, поджав хвост, — ответил Халкнор.

Девиан долго смотрел на них, потом признал, что отряд помог ему уже не в первый раз. Халкнор назвал плату без золота и торга: Девиан должен помириться с сыном. Ульф сухо добавил, что долг Мартиковых теперь двойной.

Только после этого Девиан рассказал, на чём держалась винодельня. Ещё при его прапрапрадеде, виноделе и волшебнике, у семьи было три волшебных самоцвета размером с кулак. Их закопали в землю, и мёртвая баровийская почва начала давать не просто урожай, а вкус и силу — то редкое утешение, за которое в этой долине вино ценили дороже монет.

Первый самоцвет исчез около пятидесяти лет назад, и вместе с ним ушёл лучший сорт. Второй полгода назад утащила Баба Лысага; вместе с ней на поля приходили не соломенные пугала, а ходячие твари, с которыми Девиан советовал не связываться без нужды. Третий камень пару недель назад украли друиды. Теперь в земле винодельни не осталось ни одного самоцвета, а добычу, скорее всего, унесли к холмам примерно в шести часах пути отсюда.

— Один камень у Бабы Лысаги, один у друидов, один пропал давным-давно, — подвёл итог Халкнор.

На вопрос, может ли хозяин дать что-нибудь против дикой магии, Девиан сперва промолчал. Потом вышел и вернулся с пыльным серым капюшоном, старым и потрёпанным, но не похожим на простую тряпку. Это был Вороний капюшон Мартиковых — вещь, способная защитить от злого колдовства. Халкнор принял его осторожно, как принимают не подарок, а долг.

Затем заговорили о Крецке и Аббатстве Святой Марковии. Халкнор объяснил, что там готовится большое событие, почти свадьба, и нужно восемь бочек вина. Девиан помрачнел: запасов осталось мало, вся долина ждала поставок, а винодельня едва выжила. Но после всего он согласился отдать восемь бочек при одном условии: отряд вернёт украденный друидами самоцвет. Гарэн решил сразу — утром они идут за камнем, потом везут вино в Крецк. Ночью, в тумане, никто не собирался выходить на дорогу. Девиан пообещал телегу и кучера, Вигу или Мартина.

Перед отдыхом Халкнор вышел к винограднику. Он сказал, что поможет ещё раз: потому что он друид и потому что он за природу.

— И потому что ты добрый, — добавил Гарэн. — Не из тех, у кого от этого голова болит.

Полуорк не ответил. Он прошёл между рядами, где лозы ещё висели мёртвыми плетями, и сделал то, что мог.

Ночь прошла в усталом доме. Где-то в углу один из детей Мартиковых тихо выводил простую мелодию на губной гармошке, и этот тонкий звук казался почти невозможным после крови, дыма и хруста оживших ветвей. К утру стало ясно: чудо не вернуло винограднику прежнюю силу, но земля откликнулась. Лозы ещё были слабы, однако в них снова теплилась жизнь.

Халкнор поправил Вороний капюшон и посмотрел в сторону холмов.

— Ну что ж. Идём бить друидов?

— Пошли, — сказала Сора.

Курганы и ветвяная статуя

К Холму Блова они шли открыто, но настороженно. Тропа постепенно забирала вверх, и по обе стороны из тумана проступали курганы: каменные насыпи, утыканные сухими ветками, обломками палок и ржавыми наконечниками старых копий.

Сора задержалась у одного, вслушиваясь в плетение вокруг камней, но магия здесь едва теплилась. Ульф смотрел дольше: такие могилы были ему знакомы. В книге сказаний Баровии он нашёл короткую главу о горном клане берсерков, когда-то изгнанном Страдом. Теперь они, похоже, уже не враждовали с владыкой долины, хотя и не служили ему напрямую.

— Их курганы, — сказал он. — Клан берсерков.

На одной насыпи торчал старый двусторонний топор. Древко растрескалось от времени, металл съела ржавчина. Халкнор заметил на рукояти знак, а Ульф узнал клановую метку. Сора аккуратно зарисовала символ и подписала находку. Ни имён, ни иных надписей на камнях и лезвии не было.

Могилы трогать не стали. Халкнор первым сказал, что лучше оставить курганы в покое; Ульф и без того смотрел на них так, будто сама мысль о разграблении была оскорблением.

Выше туман редел. На вершине холма стояли четыре огромных камня. Три вздымались вертикально, четвёртый лежал на земле, будто поваленный древней рукой. Каждый поднимался на пятнадцать, а то и восемнадцать футов. Поверхность оставалась ровной и глухой: ни рун, ни рисунков, ни следа имени.

В центре каменного круга чернела статуя, сплетённая из ветвей. Она изображала мужчину с мечом и была обращена лицом на юго-запад. Сора проследила направление её взгляда — и далеко, в разрыве облаков, увидела белоснежные башни и стены, почти невозможные в этой земле серого неба и мёртвых трав.

Халкнор медленно обошёл вершину. Следов живых существ здесь хватало: примятая трава, грязь, сбитая с камней, отпечатки босых или плохо обутых ног. Ульф тем временем приблизился к статуе и понял: её не сплетали руками. Ветви будто сами выросли из земли, приняв человеческий облик по чьей-то воле. В груди ветвяного исполина сиял белый самоцвет.

— Если у этой статуи самоцвет, — тихо сказал Ульф, — это может быть дар владыке от друидов. А может, она что-то охраняет. Или удерживает. Можешь проверить?

Халкнор поднял руку, и терновый кнут рассёк воздух. Удар пришёлся по статуе. Ветви хрустнули; сухой щелчок прокатился по холму слишком громко для такого безмолвного места.

Полуорк тут же выпрямился, будто именно этого и добивался, и крикнул в туман:

— Выходите!

С юго-западной стороны, из небольшой рощи у подножья, выскочили маленькие тёмные фигуры. За ними, тяжело переваливаясь, двинулось огромное ходячее дерево.

— Кажется, те, кого ты звал, услышали, — заметил Ульф.

Халкнор крикнул им на языке лесных созданий, что хочет говорить, и потребовал назвать себя. Ответ прилетел из-за трав и камней резким, ненавидящим воплем:

— Ты умрёшь! Это наша священная земля!

— Может, скажешь им, что мы пришли не осквернять их святыню? — предложил Ульф.

Халкнор посмотрел на самоцвет в груди статуи.

— Мы пришли вернуть украденное.

Огонь на Холме Блова

Друиды уже бежали вверх по склону. Сора подняла руку и ударила огнём в корни ходячего дерева так, чтобы пламя задело и тех, кто шёл рядом. Вспышка распорола серую мглу. Два друида погибли почти сразу; двое, охваченные ужасом, бросились прочь. Один остался возле дерева.

Сзади, из травы и кустов, поднялись ветвистые твари. Они рванулись к Соре и Ульфу, цепляясь за одежду сучьями и колючими пальцами. Дерево, уже пылая у корней, двинулось вперёд. Оставшийся друид вложил в него свою силу, и ствол на глазах оброс свежей корой, новыми ветвями, тяжёлой живой бронёй.

Гарэн развернулся к кустам, подступившим к Соре и Ульфу. Его клинок и молот крошили их в щепу. Ульф отшвырнул одну тварь прочь; из неё посыпались листья, обломки веток и раздавленные ягоды, будто из вспоротого мешка.

Сора отступала от ходячего дерева, не давая размашистым ветвям достать себя. Халкнор тоже держался на расстоянии. Пламя уже вгрызалось в древесину. Когда исполин снова рванулся вперёд, за ним по траве протянулась горящая полоса. Всё, чего она касалась, вспыхивало. Один из бегущих друидов тоже занялся огнём и с криком покатился вниз по склону.

— Я их предупреждал! — крикнул Ульф, перекрывая треск пламени. — Я хотел их предупредить!

Дерево ворвалось между ними, почти целиком превратившись в ходячий факел. Ульф рубил ветви мечом и отскакивал от сыплющихся искр. Сора ударила снова. Огонь прошил ствол насквозь; вниз посыпались горящие шишки, кора и обугленные сучья.

Гарэн выждал миг. Он видел, как исполин кренится, как последняя живая часть ещё держит его на ногах. Воин зашёл сбоку и ударил так, как рубят дерево, когда хотят уложить его в нужную сторону. Ствол треснул, раскололся, и горящая туша рухнула туда, где не было никого из своих.

Друиды, уцелевшие после огня, исчезали вниз по склону. Халкнор проводил их тяжёлым взглядом и крикнул вслед уже без насмешки:

— Больше не возвращайтесь.

Пламя постепенно спадало. На вершине остались дымящиеся угли, маленькие костры в траве и ветвяная статуя среди четырёх древних камней. Туман снова сомкнулся вокруг холма, но теперь пах гарью.

Сердце статуи

Сора взяла кинжал, вскарабкалась на статую и выковыряла белый самоцвет из груди.

Кристалл лёг в ладонь чистым, прозрачным светом. В этой мгле он казался почти невозможным: не здешним, слишком ясным для Баровии. Но пустая рана в груди статуи выглядела иначе. Они пришли за украденным, сражались с теми, кто сам отнял этот свет у винодельни, и всё же теперь казалось, будто у святыни вынули сердце. После боя тишина на холме стала ещё гуще.

Ульф попросил взглянуть на камень. Он осторожно повертел его в пальцах, не сжимая. Внутри не было ничего заметного — только чистый белый свет.

Сора достала мутную склянку, смочила жидкостью тряпочку и проверила действие зелья. Ткань словно покрылась тонкой защитной плёнкой. Халкнор понял: состав бережёт от некротической силы. Когда защиту испытали, тряпочка всё равно наполовину рассыпалась, но медленнее, чем должна была.

Халкнор ещё раз окинул взглядом вершину: камни, пепел, следы боя, статую с пустотой в груди.

— Нам здесь больше нечего делать, — сказал он. — Пусть стоит. Возвращаемся в «Винный Волшебник».

Перед уходом Ульф задержался. Он собрал уцелевшие ветви и обломки кустов, сплёл небольшой венок и вложил его в пустое место в груди статуи, туда, где был самоцвет.

Жест был простым, почти беспомощным. Он ничего не исправлял и не возвращал мёртвым их землю. Но после огня, крови и вырванного света это оказалось единственным, что можно было оставить холму вместо извинения.

Возвращение самоцвета

К вечеру винодельня снова проступила сквозь серый туман. На грядках человек с мотыгой рыхлил мёртвую землю, женщина несла к дому ведро воды; всё вокруг выглядело выцветшим, будто само место ещё не решалось поверить в спасение. Сора подошла к Девиану Мартикову и достала самоцвет. Ульф вплёл в этот миг немного чар: лёгкий ветер, слабое сияние сверху, похожее на солнце, которого в Баровии почти не бывало. Грани кристалла вспыхнули, и белый свет разлился по серой винодельне.

— Вы нашли его! — Девиан едва не выхватил камень у неё из рук. — Невероятно. Давайте сюда, скорее.

Он благодарил их горячо, сбивчиво, повторяя, что они спасли не только его дом, но и всю Баровию: без вина эта земля не выдержит. Самоцвет нужно было как можно быстрее вернуть в почву. Сора предложила спрятать его не в открытом саду, а под домом, чтобы сила всё равно расходилась по виноградникам, а камень защищали стены винодельни. Девиан помолчал и кивнул: прежде он так не делал, но дом стоял почти в центре, а земля под ним была той же землёй. Гарэн, принимая благодарность, крепко обнял хозяина и хлопнул его по плечу так, что у того что-то хрустнуло.

Когда разговор перешёл от спасения к будущему урожаю, Гарэн предложил назвать первую новую партию «Вином Забытых Королевств». Девиан повторил название вслух и признал, что в нём есть сила, пусть и печальная. Ульф попросил в благодарность печатать на бутылках короткие легенды из их мира: не длинные песни, а самую сердцевину преданий, чтобы каждая этикетка несла память о чужом небе. Сора добавила, что знаком серии мог бы стать золотой дракон.

Девиан достал воронье перо и приготовился записывать. Первую легенду Ульф рассказал сразу: о воине, который ещё не был героем, но увёл от деревни штормового великана, готового растоптать её, и доказал, что сила живёт не только в оружии и мышцах, но и в том, кто способен выйти навстречу беде. Тот человек давно умер, сказал Ульф, но пока жива история, не исчезло и его деяние. Остальные легенды он обещал записать ночью и потом в дороге, покачиваясь на телеге, когда Вига повезёт их к Крецку.

Дорога к Крецку

Утром на винодельне их накормили, и вскоре телега с вином выехала за ворота. На развилке дорога расходилась: одна ветвь тянулась на восток, к Валлаки, другая уходила на северо-запад, к Крецку.

— В Крецк, — сказал Халкнор.

— Отвезём вино, — кивнул Гарэн.

Вига сел на козлы. Телега была открытой, бочки лежали крепко, лошади шли ровно. Халкнор устроился ближе к упряжи и время от времени негромко переговаривался с лошадьми, как с привычными спутниками. Сора следила за обочинами и деревьями, а Ульф, устроившись среди поклажи, уже доставал письменные принадлежности. Колёса заскрипели по дороге, и винодельня постепенно скрылась за спиной.

Поначалу путь казался почти мирным. Баровия вокруг всё равно оставалась Баровией — влажной, серой, настороженной, — но после битвы за виноградники даже ровное покачивание телеги было передышкой. Вига расспрашивал Сору, откуда она явилась, и драконорождённая отвечала скупо: родилась в далёких южных болотах, давно ушла оттуда, много странствовала, а сюда её, как и многих, завёл туман. Вига посочувствовал по-своему: в Баровии, сказал он, тоже можно найти хорошее, если уметь различать вкус даже в проклятой земле.

Ульф тем временем записывал легенды для будущих винных этикеток. Вига заинтересовался, но заметил, что баровийскому вину пристало бы помнить и Баровию. Тогда скальд попросил его рассказывать: о древних родах, запретных местах, Аргинвостхольте и дорогах, куда лучше не сворачивать.

Читать Вига не умел, зато историй знал немало. Мартиковы, сказал он, не летали над Березом и Аргинвостхольтом: Девиан строго запрещал — слишком опасно. В Березе, по слухам, обитала Баба Лысага, сильная колдунья, способная призывать тварей; однажды Вига видел при ней земляного голема. О ней же шептались, будто она крадёт младенцев и купается в их крови, чтобы оставаться молодой.

Гарэн помрачнел: про украденных детей они уже слышали. Вига вспомнил Старую Костедробилку с каргами и слух о том, что Баба Лысага летает на огромном черепе, но за это уже не ручался. Великанов он не знал, зато в горах, по его словам, водились берсерки.

Потом разговор свернул к карте и белым башням, которые Гарэн и Халкнор помнили далеко на юго-западе от курганов, где был добыт самоцвет: сияющий призрачный город у самой границы видимого мира. Вига такого города никогда не видел и сперва решил, что путники перебрали вина, но добавил вещь куда тревожнее: Страда несколько раз замечали по утрам на том холме, и смотрел он именно в ту сторону. Ульф поднял голову от записей и припомнил, что статуя была обращена туда же.

Гарэн спросил, почему сам Страд не проходит сквозь туман, если вистани могут уходить и возвращаться. Вига знал лишь одно: вистани ходят с его разрешения. О самом владыке рассказывали старую историю — несколько сотен лет назад он заключил пакт с тёмными силами, получил бессмертие, но свободы, похоже, не получил. Какие бы планы он ни строил, за туман они не вели.

Сора спросила, пытался ли кто-нибудь выбраться. Вига ответил, что такие находятся постоянно: кто-то приходит в Баровию извне, кто-то потом уходит в туман и исчезает. Может, кто-то и выбрался, сказал он, только обратно уже не вернулся.

Ульф не поверил. Он странствовал по Забытым Королевствам и северным землям, слышал множество сказаний о гиблых местах, но ни разу — ни единого раза — не встречал упоминания о Баровии, земле туманов под властью Страда фон Заровича. Если бы кто-то уходил отсюда живым, след остался бы хотя бы в слухах.

— Мало ли туманных земель в мире, — заметила Сора.

— Эту бы запомнили, — тихо сказал Ульф. — Я бы запомнил.

Под стенами Аббатства

К Крецку они подъехали знакомой дорогой. Стражники пропустили телегу после коротких слов, и Вига уже прикидывал, кого позвать на разгрузку, когда Халкнор остановил его: вино предназначалось не городу, а тем, кто жил выше, на холме. Кучер удивился, но спорить не стал. Без бочек, сказал он, обратный путь будет легче; лошадей он всё равно не бросит.

Дорога к Аббатству петляла между голыми склонами. По пути Гарэн расспросил Вигу о волках: где-то в северных лесах, по слухам, было их логово, но сам кучер туда не совался. Когда вспомнили Кирилла, Халкнор сказал, что вожак сбежал после нападения на телегу. Вига назвал их едва ли не героями Баровии, но Сора сразу отрезала: никому не стоит рассказывать, будто они покончили с Кириллом. Ульф подобрал слова осторожнее: волк напал, они дали отпор, и он отступил.

У ворот Аббатства Халкнор спрыгнул на землю и распахнул створки. Из-за стены тут же высунулась знакомая полукошачья морда. Зигфиг завопила, что пришли её друзья, и умчалась внутрь. Вскоре во двор высыпали обитатели монастыря: с рыбьей чешуёй, звериными мордами, чужими руками, кривыми лицами и глазами, где всё ещё теплилось нетерпеливое любопытство. Они обступили телегу, ощупали бочки и, сбившись по двое и по трое, покатили их внутрь. Сора негромко велела Виге не бояться: эти существа безобидны. Тот лишь мрачно кивнул. В Баровии он видел многое, но к такому не привыкали.

Аббат ждал не во дворе, а в дверях за внутренней стеной — юный, чистый, неподвижный, будто суета с вином касалась его только краем одежды. Ульф подошёл и поклонился. Вино найдено и доставлено. Аббат принял это без радости и удивления: они держали слово, и это было приятно. Халкнор сразу спросил о платье. Они просили бургомистра Крецка передать его из Валлаки; если дело сорвалось, отправятся сами. Настоятель лишь уточнил, успевают ли они ещё исполнить обещанное.

Коротко заговорили о Василии из Дубровника и его печальной флейте. Халкнор спросил, не знает ли Аббат о таком артефакте, будто в инструменте была своя воля и своя тоска. Аббат о флейте не слышал. Ульф осторожно предположил, что дело могло быть не в ней, а в владельце: он играл с Василием и помнил музыку — слишком старую и скорбную для обычного человека. После паузы Аббат сказал только, что у Василия тяжёлая судьба. Тайны тех, кто приходил к нему за советом, оставались тайнами настоятеля; даже намёк Гарэна на ухоженную могилу ничего не изменил.

О Василике Аббат сообщил охотнее: она учится, держится прямее, еду разрезает почти изящно, хотя нож и вилку всё ещё берёт не совсем правильно. Ульф предложил когда-нибудь помочь ей с манерами, если после дела с платьем останется время. «Посмотрим», — коротко сказал Аббат. Уже на уходе Халкнор спросил о женщине, которую они видели в ином крыле монастыря: предыдущая версия? Аббат ответил тем же ровным голосом: «Не самая удачная».

Холодный воздух Аббатства словно лёг между ними стеклом. Даже существа во дворе покатили бочки тише. Когда Халкнор спросил, много ли было таких версий, настоятель не отвёл взгляда и не изменился в лице. «Какое-то количество», — сказал он.

Ночь без ответа

Чёрный туман у Анны

Когда бочки выгрузили, они повернули обратно к Крецку. Дорога тонула в темноте, колёса глухо били по выбоинам, и разговор быстро иссяк. Ульф вспоминал туманы, через которые сам попал в Баровию; Гарэн и Халкнор пытались разобрать слова Мадам Евы — какого эльфа им велено искать, какую помощь она предрекла и не скрывается ли за этим Рахадин или кто-то из сумеречных эльфов. Имена путались в усталости. Вига, правивший лошадьми, подтвердил только одно: вистани, которые привели их сюда, держались в стороне от Страда и его дел.

У ворот Крецка Ульф передал Виге записи с легендами для будущих бутылок и попросил отдать их Мартиковым. Сора напомнила о странном белом городе в тумане; Вига пообещал присмотреться, если когда-нибудь увидит его сам. Потом повозка ушла во тьму, а путники постучали к Дмитрию Крецкову.

Бургомистр открыл сам. Он выглядел усталым, но всё ещё пытался держаться приветливо, как человек, которому положение не позволяет рухнуть у порога. Ему сообщили, что вино доставлено. Сора почти сразу спросила о платье.

Лицо Дмитрия изменилось.

За платьем он три дня назад отправил в Валлаки свою жену Анну. До города был день пути. Она должна была уже вернуться.

Халкнор сказал, что дорога одна: утром они сами пойдут в Валлаки и, если Анна возвращается, встретят её. В словах было больше надежды, чем уверенности. На миг разговор коснулся Ильи, мёртвого сына Дмитрия, ради которого всё это и затевалось; Гарэн неловко сказал, что мальчика ещё успеют вернуть. Сора остановила его коротким взглядом и предложила всем лечь спать, чтобы выйти на рассвете.

Им дали воды. Они смыли дорожную грязь, дым и кровь прошедших дней. Халкнор попросил постирать одежду, но дом уже не казался местом отдыха. Тревога Дмитрия впиталась в стены, в тусклый огонь, в шаги за дверью.

Перед сном Ульф остановился.

— Есть ли кто-то, кому нужно послать весть?

Гарэн сразу понял и предложил связаться с Анной. Дмитрия позвали обратно. Ульф объяснил: он может отправить короткое послание человеку и услышать ответ, если тот способен ответить. Бургомистр попросил спросить, где она и что с платьем.

Они вышли во двор. Развели маленький огонь. Ульф записал слова на бумаге, поднёс лист к пламени, и буквы послания на мгновение проступили в огне.

Ответа не было.

Ульф ждал, всматриваясь в языки пламени. Молчание растягивалось, становилось ощутимым, как холод на коже. Дмитрий ещё цеплялся за простые объяснения: дорога, усталость, сон, страх, чужой дом в Валлаки. Он смотрел на Ульфа так, будто тот мог заставить огонь заговорить, если подождать ещё немного. Но остальные поняли худшее раньше, чем кто-либо решился произнести это вслух.

Ульф сказал, что Анна, возможно, спит или занята, и пообещал утром проверить дорогу. Дмитрий побледнел и тихо произнёс, что с фокусами на сегодня хватит. Ульф согласился, будто они ещё немного посидят у костра и вернутся в дом.

Когда бургомистр ушёл, Ульф отправил второе послание — в Валлаки. На этот раз ответ пришёл: Анна Крецкова в город не приходила. Заодно сообщили, что Айзека видели на юге.

Утром они быстро перекусили и собрались без лишних слов. Халкнор попросил у Дмитрия личную вещь Анны. Бургомистр отдал браслет. Друид уточнил, как выглядела её обувь, но при Дмитрии оборачиваться не стал.

За воротами Крецка Халкнор принял волчий облик, взял запах браслета и повёл остальных по дороге. У второго моста, ближе к Валлаки, след оборвался. Анна дошла сюда, но мост не пересекла.

Волк свернул с дороги направо, на юг, немного в сторону Орлина. В траве нашлись следы тяжёлого сапога — не женского, не Анниного. Запах браслета держался, но её собственных шагов больше не было. Халкнор понял, что её несли.

Сора заметила тёмную каплю на травинке и мысленно окликнула его. Волк обнюхал находку, слизнул кровь и пошёл дальше. Земля местами была продавлена глубже, чем от обычного шага; Гарэн мрачно сказал, что кого-то не волокли, а держали на плече.

Через несколько десятков шагов они вошли в лес. У ближайшего дерева сидел мёртвый стражник из Крецка, прислонённый к стволу. На шее темнели следы укуса. Халкнор осмотрел тело и понял, что кровь на траве принадлежала не ему. Следы дальше стали легче: тот, кто шёл этим путём, прежде нёс двоих.

Сора закрыла стражнику глаза и уложила его на землю.

Ещё около часа они углублялись в чащу, пока запах не вывел их к быстрой мелкой реке. На галечном берегу лежал второй стражник — без оружия, с пустыми ножнами. Сора закрыла глаза и ему, сложив руки на груди. След уходил через воду.

Волк вошёл первым. Сора вскочила ему на спину. Ульф пробормотал короткую молитву Утреннему Лорду, и они перебрались на другой берег.

Почти сразу, у деревьев, они увидели женщину.

Сора склонилась над ней.

— Она жива?

Ответ был ясен без слов. Анна Крецкова лежала неподвижно. На её шее темнели следы укусов, кожа побелела до восковой мертвенности, словно из неё выпили не только кровь, но и последнее тепло. Гарэн отвернулся первым: не от страха, а от мысли о Дмитрии, который всё ещё ждал её шагов у двери.

Ульф оглянулся.

— Может, нас сюда и заманили.

Цепь скользнула с его плеча. Звенья пошли по кругу в руке, тихо звякнули в сыром воздухе.

Вокруг собирался туман. Не обычный баровийский — серый, липкий, неподвижный, — а другой: он закручивался воронкой, густел пятнами, чернел, будто в нём размешивали сажу. Сора быстро осмотрела тело и землю под ним. Если ловушка была под Анной, она пока не выдала себя.

Халкнор опустил морду ниже, втянул воздух. От тела пахло смертью, вином, кровью и сухим могильным прахом.

— Пьяный вампир, — мрачно сказал он.

Потом резко повернул голову. Тот же запах шёл уже не только от Анны. Он сгущался вокруг них вместе с чёрным туманом.

Воронка рванулась внутрь себя, сжалась, и из черноты вылетела человеческая фигура. Она бросилась на Гарэна.

Воин встретил её мечом. Сталь рассекла грудь твари, но кровь не хлынула: плоть зашипела и вспенилась, будто клинок прошёл не по телу, а по сгустку гнилого дыма.

С другой стороны туман не стал человеком. Он налетел на Сору чёрной массой, обвил её, сжал, забил рот и горло холодом. Халкнор полоснул по мгле, и та разошлась под ударом, вскипая и снова смыкаясь. Сора вырвалась, шатнулась и вдохнула так резко, будто только что вспомнила, как дышать.

Гарэн теснил фигуру. Ещё один удар вскрыл ей грудь глубже, следующий пришёлся по шее. Голова дёрнулась и повисла набок, но тело продолжало стоять, пошатываясь и шипя в местах разрубов.

Ульф коснулся себя и Гарэна. В тот же миг скальд и воин исчезли из глаз. Цепь звякнула уже в стороне, где Ульф сместился к краю схватки, невидимый и готовый ударить.

Сора метнула в чёрную пелену огонь. Пламя вошло в туман, и тот поредел, словно обугленная ткань. Чародейка тут же отступила, не желая снова оказаться в холодной хватке.

Гарэн шагнул из невидимости с занесённым мечом. Клинок рассёк туман сбоку, но мгла распалась, и с другой стороны из неё выпрыгнула новая человеческая фигура. Несколько шагов — и ей хватило этого, чтобы снова обрести плоть.

Такая же тварь, как первая.

Гарэн увидел её лицо прямо перед собой и ударил под грудь. Мертвец дёрнулся, но не пал. Он с яростью прыгнул на воина, пытаясь сбить его, вцепиться, добраться до горла. Со второй попытки зубы нашли место у шеи.

Халкнор оказался за спиной твари и вонзил оружие ей под рёбра, туда, где у живого человека была бы печень. Мёртвое тело выгнулось, но Гарэна не отпустило.

Ульф приблизился, уже понимая, чем рискует. Гарэн, с тварью на себе, повернулся так, чтобы Сора могла бить.

— Осторожней, — сказал он сквозь зубы.

— Тогда держись крепче, — ответила Сора.

Она ударила почти в упор. Три вспышки сорвались одна за другой. Две впились в мертвеца, третья задела Гарэна. Воин качнулся, стиснул зубы, но устоял.

— Благодаря тебе я ещё живой, — выдохнул он.

Тварь всё ещё висела на нём. Гарэн рванулся, сорвал её с себя и швырнул в бледный свет, прорезавший туман. Там мертвец начал рассыпаться: волосы вспыхнули сухим пеплом, кожа обугливалась и трескалась. Но даже это не добило его. Существо развернулось на пружинящих ногах и прыгнуло к Соре.

— Сейчас, — бросил Ульф.

Они с Гарэном встретились взглядами на один удар сердца.

И ударили вместе. Цепь Ульфа хлестнула сверху, меч Гарэна прошёл снизу. Тварь дёрнулась в воздухе, и в следующий миг её разрубило на части: голова отлетела отдельно, туловище рухнуло следом, ноги подломились сами по себе.

Чёрный туман начал редеть. Остались только запах крови, вина и мёртвого тела.

Сора молча сняла плащ, разложила его рядом с Анной и перенесла тело на ткань. Движения у неё были ровные, почти бережные, но лицо застыло так, будто любое лишнее слово могло его расколоть. Ульф хотел сказать молитву и не нашёл ни одной, которая не прозвучала бы ложью. Сора завернула Анну и стянула свёрток верёвкой.

Никто не стал нарушать это молчание.

Теперь им предстояло идти обратно тем же путём: через реку, мимо мёртвых стражников, к дороге, к воротам Крецка, к дому, где Дмитрий всё ещё мог ждать шагов жены. Браслет, который он отдал им утром, больше не был надеждой — только доказательством, что они нашли именно её.

Цена лежала перед ними, завёрнутая в дорожный плащ. Лес стоял сырой и чёрный. Туман уходил неохотно, будто оставлял за собой право вернуться.